Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Нет у меня ничего, нету, гулюшки! — смеялась Оленушка, защищая свои розовые губы.

Лица у старцев сияли радостью и умилением. Старый седобровый Никанор улыбался бровями, глядя на Оленушку и на голубей. Даже суровый Геронтий как будто потеплел своим сухим лицом. Один Исачко не вытерпел этого.

— Да что вы морите бедную птицу! — отозвался он недовольным голосом. — Вот нашли!

К архимандриту подошел старый соборный звонарь и низко поклонился.

— Благослови, святой отец, — сказал он, протягивая руки пригоршнею.

— В било? — сказал Никанор.

— Во святой колокол, к вечерне благовестить, — отвечал звонарь.

— Во имя Отца и Сына… — благословлял Никанор.

Звонарь поплелся на колокольню. Скоро в морозном воздухе далеко-далеко по острову и по свинцовому морю с льдинами и скалами пронесся металлический крик колокола. Голуби встрепенулись и побросали зерна.

Старцы встали, перекрестились и тихо побрели к вечерне. За ними сыпнула остальная братия, старшая и молодшая, служки, и трудники, и ратные люди. Остались одни голуби доедать зерна и крохи. К ним налетели монастырские галки и юркие воробьи… Монастырь замер…

Скоро на монастырь спустилась и ночь, темная, с темным небом и яркими звездами, блеск которых бледнел только тогда, когда с полуночи шли и трепетали на небе яркие полосы «сполоха»…

Скоро и сон сошел на монастырь: братии надо успеть соснуть до полуночного бдения и до утренних метаний, и братия спит. Не спит только старость, к которой сон нейдет, так старость молится по кельям и вздыхает о грехах своих да о молодости…

Не спит еще и молодость…

Не спит Оленушка. Накатавшись вдоволь на салазках, которые смастерил ей келарь Нафанаил, большой искусник строитель и худог[46], отстояв потом вечерни и воротившись в отведенную ей с матерью келью, она поужинала, пощелкала кедровых орешков, погрызла немножко орла сахарного и вздумала погадать о суженом. Нельзя же, Святки на дворе: хоть и монастырь, а все же Святки. Мать души в ней не чаяла и потому согласилась на все, хоть в монастыре и грешно было гадать… «Экое мирское дуростное дело, да в святой-ту обители! Что ж, дитя малое, неразумное: пущай побалует… Коли и взыщет Господь, так на мне, на старой дуре; а я отмолюсь, еще привезу в святую обитель, коли жива буду, бочку-другую беремянную, вина ренсково да пуд ладану росново», — думала себе Неупокоиха.

Налили в миску воды, достали жестянку, положили в нее воску от иорданской свечки и стали топить воск на светце. Растопили. Оленушка, вся пунцовая от хлопот, от жару светца и от волнения, загадала про Борю, перекрестилась истово…

Рука дрожит, шутка ли! Про судьбу гадает, про суженое… Нагнула жестянку над миской. Желтой лентой полился растопленный воск в воду и, с шипом падая в нее и погружаясь, неровными лохмотами всплывал наверх… Все вылито… Дрожащею рукою, бережно, словно драгоценность какую, вынимает Оленушка восковые лохмотки из воды, кладет их на розовую ладонь и со страхом рассматривает…

— Ничего не разберу, мама, — волнуется Оленушка, — что вышло.

Волнуется и старуха. Приглядывается к ладони дочери, подносит ее к светцу, щурится.

— Кубыть венец, — нерешительно говорит она.

— Ах, нет, мама! Кочеток словно, — еще более волнуется Оленушка.

— Може, и кочеток… У тебя глазки молоденьки, лучше моих… Кочеток — это к добру.

— Нету, мама, это сани…

— И сани к добру.

Оленушка перевернула комок воску на другой бок, приглядывается.

— Не то шляпа, не то сапог, — с огорчением в голосе говорит она.

— Что ты, глупая! Не сапог, а венец! — огорчается и старуха. — А ты не так смотришь, дитятко, — заторопилась она, — надоть тень смотреть… Да-кось!

И она подносила руку дочери к стене, чтоб от нее и лежащего на ладони комка воска падала на стену тень.

— Зайчик, мама.

— Что ты, дурашка! Это твои пальцы.

Оленушка выпрямила ладонь. Тень на стене кельи вырисовывалась яснее.

— Ох, клобук, мама! — испугалась Оленушка и даже побледнела.

Испугалась и старуха, но скрыла, не подала виду.

— Чтой-то ты, непутевая! — рассердилась она. — Венец и есть.

Так и порешили на венце, хотя Оленушка в венце сильно сомневалась.

— А что-то в Архангельском у нас теперь? — грустно заговорила она.

— Святки тож гуляют… поди, озорники в хари наряжаются…

Оленушка вздохнула. Ей кто-то и что-то вспомнилось…

— Господи! Когда же мы в Архангельской, домой воротимся? — заговорила она как бы про себя.

— Весной, дитятко, подожди маленько. Вон летом ты недужала, а там и осада эта.

— А коли и весной осадят?

— Нету, не осадят. Отец Никанор сказывал, ни в жисть не осадят, напужаны-де.

— То-то, мама. А как осадят?

— Отсидимся, дитятко. Отец Никанор сказывал: все войски никониан не возьмут обители, потому: Зосима — Савватий настороже стоят.

Оленушка опять вздохнула.

— А мне хоть век тут жить, так само по душе, — говорила старуха, — святое место, спокой, молишься себе, все тебя уважают… Вот один только этот пучеглазый Фекл иска… А все на тебя буркалы пялит… Да уж я его отсмердила добре…

Оленушка вспыхнула. Она сама видела, как на нее засматривался глазастый молодой чернец, что Феклиской звали, и раз в церкви тихонько ей на ногу наступил…

А чернец Феклиска тоже не спал; не спали и еще кой-кто из молодой братии… Нельзя же, Святки… Прежде, до этого проклятого сиденья, когда монастырь не стерегли, как девку на возрасте, еще можно было урваться в посад либо на усолья, около баб потереться да грешным делом и оскоромиться мясцом; а теперь сиди в четырех стенах, словно огурец в кадке либо супоросая свинья в сажалке. Надо же и кости поразмять, чтоб и молодая кровь не сыворотилась…

Вон огонек в работницкой поварне, мельтешит там что-то. А что? Посмотрим, благо городничий старец Протасий ненароком пересыпал себе вина и елея и теперь крепко спит.

В поварне «вавилония» идет, как выразился веселый Феклис: «жезл Ааронов расцвете», это значит, чернецы гуляют. Просторная комната слабо освещена светцом. На столе, у края, красуется бочонок. На лавках сидят чернецы и играют в «зернь». А посреди комнаты стоят друг против друга молодой чернец и черничка: руки в боки, глаза в потолоки, ноги на выверте, плясать собираются. В плясуне монахе мы узнаем старца Феоктиста, вернее Феклиску, а в монашке-плясавице молоденького служку Иренеюшку, который, будучи наряжен теперь черничкою, необыкновенно похож на хорошенькую девочку.

— Ну, царь Давыд! Играй на гуслях! — говорит Фекл иска чернецу без скуфьи, сидящему у стола и смотрящему на игроков в зернь.

Чернец без скуфьи оборачивается и смеется при виде плясунов, собравшихся «откалывать